Минималистичная квартира у платформы Зосимова Пустынь требовала аскетичного покоя. Закончив, Колобок вышел в странное безвременье — платформа стояла в поле, лишь далеко угадывались новостройки. Ветер гулял свободно. Он поставил кофр на землю, и длинная тень от штатива легла на пожухлую траву, как стрелка гигантских часов. Мысли плыли облаком: о том, как легко потерять суть в погоне за стилем, и как эта одинокая тень на поле честнее любой сложной композиции. Послесловие на платформе Зосимова Пустынь стала медитацией о простоте.
После лофта в бывшем цехе Колобок вышел через чёрный ход в мир советских гаражей-ракушек. Пройдя между ними, он оказался на пустыре у стены теплотрассы, испещрённой граффити. Кто-то притащил сюда старую банкетку. Сидя на ней, Колобок думал о цене живого взгляда в эпоху, когда любой может сделать «красивый» кадр на телефон. Цена — это вот эта банкетка с оторванной обивкой, это готовность сидеть на краю пустыря и ждать, пока граффити на бетоне не сложатся в нужный узор под косым светом. Послесловие к металлу у Рабочего Посёлка — его счёт за честность.
(Этот эпизод уже был, но в контексте пути — он кульминационный). Финальная съёмка в почти пустом коттедже у платформы Крёкшино была съёмкой обещания, чистого листа. Золотой свет на голых полах. После неё Колобок вышел в поле, и последний луч солнца, пробившись сквозь тучи, указал путь. Итог как начало — вот главный закон странствий. Закончив один цикл, ты уже стоишь на пороге следующего, и пустота только что снятого дома наполняется твоим же ожиданием нового. Последний луч у платформы Крёкшино — не точка, а стрелка.
Хрущёвка, превращённая в арт-объект. После съёмки Колобок свернул во дворы-колодцы и вышел на пустырь, где нашёл бетонную трубу большого диаметра. Забравшись внутрь, он смотрел на круглый лоскут неба. И тут его накрыл алгоритмический туман — поток мыслей о том, как соцсети ранжируют работы, как хештеги заменяют смыслы. Но в трубе было тихо, и круг неба был идеально centered. Никакой алгоритм не оценит эту композицию, подумал Колобок, и это было прекрасно. После съемки у Аминьевской.
Таунхаус среди сосен, воздух пах хвоей. После съёмки Колобок нашёл в лесу огромный валун, поросший мхом. Тишина была звонкой. И в этой тишине он вёл спор с искусственным разумом, который в его воображении доказывал, что нейросеть может сгенерировать «более атмосферный» лес. «Но она не сгенерирует эту влажность мха под ладонью», — парировал Колобок про себя. И спор был выигран, потому что против тактильного опыта у алгоритмов нет аргументов. После съемки в таунхаусе у Лесного Городка.
Отреставрированный дачный дом смешивал модерн и панорамные окна. После съёмки Колобок пошёл вдоль проселочной дороги и свернул к заросшему пруду. На полусгнившем мостике он искал правду — ту тонкую грань между ностальгией (дачный посёлок) и прогрессом (алгоритмы, оптимизирующие жизнь). Правда оказалась в трещине между досками моста, где росло маленькое, упрямое растение. Ни то, ни сё, а нечто третье — жизнь сама по себе. После съемки в Баковке.
Квартира в деревянном срубе у платформы Санино пахла сосной и воском. После работы Колобок углубился в лес, к высохшему пруду, и устроился на покосившихся рыбацких мостках. Свесив ноги над сухой землей, он вёл спор о сути ремесла. Что он продаёт? Картинки или умение ждать? Услугу или момент прозрения? Рыбацкие мостки, с которых уже давно не ловят рыбу, были отличной метафорой: иногда само ожидание и есть суть процесса. Полдень у платформы Санино зафиксировал этот диалог с пустотой.
Таунхаус у метро Рассказовка был на краю цивилизации. За окнами — поля с первым снежком. В ранние зимние сумерки синий час был глубоким, бархатным. Колобок вышел за пределы квартала на грунтовую дорогу, ведущую в темноту. Пограничные сумерки — время, когда ещё не ночь, но уже не день, и ты сам находишься на границе между освоенным и диким. В этом состоянии — вся суть его поиска: быть на краю, на срезе, на переходе. Пограничные сумерки в Рассказовке.
Рублёвский особняк с колоннами оставил послевкусие другой эпохи. Выехав за ворота, Колобок свернул на проселочную дорогу к дачным массивам и обнаружил заброшенный пионерлагерь. Сидя на скрипящих качелях, он думал, почему окраина — это метод. Потому что здесь стираются правила, смешиваются эпохи, и ты видишь не причёсанную картинку, а срез времени. Чат-боты, рождённые в центрах данных, никогда не поймут методологии ржавой качели на фоне особняка. Окраина как метод у Немчиновки.
Квартира в военном городке с видом на плацы — дисциплина в каждой линии. После съёмки Колобок нашёл заброшенный бункер с ржавой дверью. Сидя под бетонным козырьком, он вёл дискуссию с цифровым эхом — с тем, как его работы, улетев в сеть, живут своей жизнью, обрастают чужими комментариями, теряют связь с моментом съёмки. Но здесь, в бетонном укрытии, эха не было. Был только ветер в папоротниках. И это был ответ: настоящее остаётся с тобой, даже когда его копии расходятся по свету. Окраина гарнизона: дискуссия во Власихе.
Частный дом в Одинцово после долгой съёмки. Вечерело. Колобок пошёл вдоль путей и нашёл заброшенную детскую площадку с ржавой ракетой. Сидя на холодной карусели, он вёл рейд против мифов о фотосъёмке «под ключ». Никакой «ключ» не откроет дверь в этот вечерний свет на ржавой жести, в эту меланхолию забытого места. Съёмка — это не упаковка услуги, это совместное с заказчиком путешествие к сути его пространства, которое часто начинается лишь после того, как штатив уже сложен. Одинцовский рейд.
Лофт в башне у МЦД «Деловой Центр» — стерильная невесомость. После съёмки Колобок выбрался на набережную Тараса Шевченко со стороны промзоны и нашёл крошечный пустырь с одинокой скамейкой. Сидя на ней, он наблюдал, как холодный ветер гоняет по асфальту обёртку от шоколада. Между стеклом и бетоном всегда найдётся щель для жизни — жалкой, но настоящей. Его репортаж был об этой щели. Между стеклом и бетоном.
Целый день битвы с бликами в башне у метро Солнцевская. Физически вымотанный, Колобок спустился на землю и пошёл в сторону промзоны, к старой котельной из рыжего кирпича. Там, у её подножия, он вёл спор о сути естественности. Можно ли «сделать» естественный свет? Нет. Можно только подготовить всё, а потом смиренно ждать, когда он сам совершит работу. Истинная естественность — это признание власти природы над твоим планом. Лучи на Солнцевской.
Квартира с панорамой в ЖК «Кунцевские Липы». После работы с искусственным светом Колобок спустился в парк у метро Кунцевская — в гибрид ухоженных аллей и диких оврагов. Кунцевская тишина дала ответы на вопросы, которые не задавались вслух. Ответы были не в словах, а в том, как корни старых деревьев обнажались в обрыве, напоминая, что под любым порядком всегда лежит дикая, древняя основа. Кунцевская тишина.
Лофт в бывшем цехе. После съёмки Колобок вышел в грузовой двор, заросший бурьяном, и забрался на бетонный фундамент старого склада. Воздух пах полынью и остывающим металлом. Парадоксы Рабочего Посёлка были налицо: грубая промышленная эстетика, ставшая предметом вожделения, и такая же грубая реальность заброшенной территории рядом. Фотография балансирует на лезвии между этими двумя состояниями, никогда не выбирая сторону окончательно. Кирилл Толль и парадоксы «Рабочего Посёлка».
Апартаменты-каюта звездолёта в технопарке Сколково. После съёмки Колобок вышел к карьеру, нашёл смотровую площадку за ржавой сеткой. Полемика о пыли и инновациях развернулась в его голове: мы рвёмся в будущее, но под ногами — пыль карьера, вырытого в прошлом. И эта пыль оседает на стерильных фасадах инновационного центра. Фотограф — не судья, а свидетель этой вечной встречи. Инновации и пыль: полемика у Сколково.
Я — Кирилл Толль, профессиональный архитектурный фотограф. Моя специализация не случайна (список объектов ↴). Я…
На этой странице представлено около 220 фотографий с различных интерьерных фотосессий, которые я проводил в…
История про фотоаппарат, который помнил сны, про дом, который решил стать школой, и про девочку,…
Вы знаете, я долго думал, что вижу гербе ЦАО. Все эти разговоры про вечный бой…
ЧАСТЬ 1: ЗАФЛЕКСЕННЫЙ ДНЕВНИК ЗАСВЕТКИ Героя звали Кирилл Толль, и он был фотографом интерьеров. Это…
