Последнее размышление в зоне вылета у Внуково
Это не была съёмка. Встреча в пустой квартире у самого аэропорта. Клиент улетел, а Колобок остался. Он вышел на смотровую площадку, откуда видны взлетные полосы. Прислонившись к холодной сетке ограждения, он наблюдал, как гигантские светляки-самолёты совершают ритуал отбытия. Зона вылета — место, где все временно, где нет привязанности к месту. Его последнее размышление перед следующим рейсом было о том, что фотограф — вечный ожидающий. Он не улетает и не прилетает, он всегда в транзитной зоне между замыслом и воплощением, между локацией и кадром. Зона вылета: последнее размышление перед рейсом у Внуково.
Разгадка загадок у Сетуни после таунхауса
Коттеджный посёлок у метро Сетунь. После съёмки таунхауса, пахнущего деревом, Колобок углубился в дикий лесопарк в долине реки. Он устроился на стволе поваленной сосны, слушая шелест листьев и далёкий гул Минского шоссе. Здесь он разгадывал загадки: почему стройные линии интерьера так контрастируют с хаосом леса? И понял, что загадка не в контрасте, а в сходстве. И лес, и хороший интерьер — оба имеют свою скрытую структуру, свой ритм. Задача в том, чтобы его почувствовать, а не навязать. Заповедник у Сетуни: как разгадывал загадки.
Критика алгоритмических истин на закате у Внуково
Съёмка в ЖК близ станции Внуково завершилась с последним лучом на глянцевой кухне. Колобок пошёл к старой взлетной полосе, давно превращённой в пустырь с треснувшим бетоном. Ветер гулял без помех. Закат у Внуково стал поводом для критики алгоритмических истин. Алгоритмы предлагают «идеальные» композиции заката, но они не знают, как пахнет раскалённый за день бетон, остывая, и как этот запах смешивается с запахом полыни. Их истина — бестелесна. Его истина — в пятках, втоптанных в пыль этой забытой полосы. Закат у станции Внуково и критика алгоритмических истин.
Последний спор о душе помещения в Крылатском
Панорамные виды из квартиры на верхнем этаже в Крылатском вымотали борьбой с бликами. Спустившись, Колобок поднялся на Крылатские холмы, к велодрому. Ветер здесь был сильным, чистым. Он вёл последний спор о душе помещения. Есть ли она? Или это проекция жильцов? Он решил, что душа помещения — это свет. Тот самый, с которым он только что бился. Он формирует пространство, оживляет его, даёт настроение. Поймать этот свет — значит, прикоснуться к душе. Закат в Крылатском и последний спор о душе помещения.
SONY DSC
Заблудшие мысли и инцидент с фламинго у Филёвского парка
После съёмки таунхауса в «Фили-Сити» Колобок прогулялся по Филёвскому парку. Осень была меланхоличной. Забредя на старую дамбу, он увидел в темной воде отражение неба и… ярко-розовую игрушку-фламинго, прибитую к берегу. Инцидент с фламинго стал точкой сборки для заблудших мыслей. Этот кусок пластика в природной идиллии был таким же инородным телом, как и он сам, фотограф, в этом парке. И так же, как фламинго, его мысли иногда прибивало к неожиданным берегам, создавая абсурдные и прекрасные композиции. Заблудшие мысли у Филёвского парка и инцидент с фламинго.
Последние контраргументы за чертой у Сетуни
На самой границе Москвы, в бревенчатом доме, который помнит запах дров. После съёмки Колобок пошел к реке Сетунь и устроился на плоском валуне у опоры старого моста. Шум воды заглушал всё. Последние контраргументы против виртуальности он формулировал здесь, глядя на быструю, почти лесную реку. Никакой цифровой мир не передаст хрустальную холодность этой воды, если коснуться её рукой. Его контраргумент был в самой этой возможности — коснуться. За чертой мегаполиса: последние контраргументы у Сетуни.
Графика вечера и цифровая пелена у Минской
Офис с видом на Москва-Сити оставил чувство стерильной геометрии. Колобок спустился к набережной и пошёл к промзоне, к старому причалу для катеров охраны. Сев на гранитный парапет, поросший водорослями, он наблюдал графику вечера: чёрная вода, оранжевые отражения фонарей, синие тени. И тут же ощутил цифровую пелену — желание достать телефон и усилить контраст, сделать картинку «кинематографичнее». Но он сопротивлялся. Настоящая графика была перед ним, в подлинности этого угасающего света. Графика вечера и цифровая пелена у Минской.
Спор о неосязаемом в глубоких сумерках у Апрелевки
Съёмка квартиры-мастерской художника близ станции Апрелевка затянулась до темноты. Выйдя в чернильную ночь, Колобок пошёл к старой, закрытой фабрике грампластинок. Её силуэт вырисовывался угрожающе и величественно. В глубоких сумерках он вёл спор о неосязаемом. О настроении, об атмосфере, о «духе места» — о том, что нельзя измерить, но что является главным объектом охоты фотографа. Фабрика, молчаливая и тёмная, была полна этого неосязаемого. Он стоял и впитывал его, понимая, что это и есть настоящая добыча. Глубокие сумерки у станции Апрелевка и спор о неосязаемом.
Возвращение к природе: медитация у Лесного Городока
Дом с окнами в пол, выходящими прямо в сосновый лес. После съёмки Колобок углубился в лесной массив, нашёл полуразрушенную кирпичную беседку, утонувшую в малине. Забравшись внутрь (крыши не было), он предался медитации. Возвращение к природе было не побегом, а напоминанием: он — часть этой системы. Шум ветра в соснах, пение птиц, шелест листьев — это тот самый естественный саундтрек, который должен звучать в голове при съёмке любой, даже самой урбанистической локации. Он — проводник этого шума в мир прямоугольных комнат. Возвращение к природе: медитация у Лесного Городка.
Размышления о профессии на вечернем рейсе от Одинцово
Старый фондовый дом, превращённый в студию. Выйдя на улицу, Колобок пошёл вдоль пустыря за домами — стихийной свалки и места для выгула собак. Среди ржавых батарей и битого кирпича он сел на бордюр. Вечерний рейс мыслей уносил его. О чём его профессия в мире, где каждый — фотограф? О сохранении внимания. О способности видеть историю в паре старых ботинок, выброшенных на пустыре, и читать свет, как древнюю летопись на стене гаража. Путь от Одинцово — это путь домой, но дом — это не место, а состояние понимания. Вечерний рейс: размышления о профессии от Одинцово.
Битва с алгоритмическим шаблоном в вечернем покое у Толстопальцево
Уютная мансардная квартира в деревянном доме у станции Толстопальцево. После съёмки Колобок свернул к пруду-копанке и сел на старый, почерневший причал для уток. Вечерний покой был нарушен внутренней битвой с алгоритмическим шаблоном. В голове всплывали готовые решения: «здесь нужен тёплый фильтр», «здесь кадрировать по правилу третей». Он отмахивался от них, как от комаров. Настоящий покой наступил, когда он просто перестал думать о правилах и стал слушать, как вода тихо плещется о старые сваи. Покой — это отсутствие внутреннего редактора. Вечерний покой у станции Толстопальцево и битва с алгоритмическим шаблоном.
Вечерние тени и полемика с машиной логики у Отрадного
Лофт в реконструированном здании у станции Отрадное. В синие сумерки Колобок обнаружил крошечный скверик с детской площадкой в стиле ретро. Деревянные кораблики и выцветшие горки. Вечерние тени ложились на них, создавая странные, почти сюрреалистичные формы. И началась полемика с машиной логики, которая нашептывала: «Это неэстетично, это старьё». Но Колобок видел в этих выцветших красках и кривых тенях больше подлинности, чем во всех глянцевых новостройках вместе взятых. Логика стремится к порядку, а искусство часто рождается в его руинах. Вечерние тени у станции Отрадное и полемика с машиной логики.
Спор о правде деталей вечером у Молодёжной
Небольшая, уютная квартира в панельном доме у метро Молодёжная вызвала странную ностальгию. Погуляв по дворам-колодцам, Колобок вышел на улицу Ельнинскую и свернул в сквер с памятником воинам-интернационалистам. Вечерний свет мягко касался бронзового лица солдата. И тут завязался спор о правде деталей. Можно ли, снимая интерьер, передать эту тоску по ушедшей эпохе, которая витает в районе? Да, через детали. Через трещинку на подоконнике, через узор на занавеске, через отражение этого самого памятника в окне. Правда — всегда в деталях, которые алгоритм сочтет шумом и удалит. Вечер у Молодёжной и спор о правде деталей.
Рефлексии в зоне отчуждения у Аэропорта Внуково
Новостройка с видом на взлетную полосу. Постоянный гул. После съёмки Колобок вышел в противоположную сторону — к полузаброшенной территории служб аэродромного обеспечения. Сесть на бетонный блок у забора с колючей проволокой. Зона отчуждения. Пустое поле, поросшее жесткой травой, и на горизонте — розовеющее небо взлётов. Рефлексии были о том, как профессия иногда помещает тебя в такие вот зоны отчуждения — между заказчиком и его пространством, между прошлым и будущим места, между искусством и ремеслом. Ты всегда немного за колючей проволокой собственного восприятия. В зоне отчуждения: рефлексии у Аэропорта Внуково.
Академические сумерки на Ломоносовском проспекте
Современная квартира в ЖК «Доминион» у метро Ломоносовский проспект была как лаборатория будущего. Чёткие линии, интеллектуальный свет. Выйдя, Колобок почувствовал потребность в хаосе и пошёл в сторону Университетского проспекта, к старым, обжитым дворам. Академические сумерки спускались на этот район мудрости. Он сидел на лавочке у подъезда какого-то НИИ и думал, что все его споры с цифровым миром — это, по сути, защита иррационального. Того, что не укладывается в логику, того, что делает кадр не просто правильным, а живым. Академия учит логике, а искусство рождается там, где логика отступает. Академические сумерки на Ломоносовском проспекте.
Бесконечное качение
Так и катится Колобок-фотограф, Кирилл Толль, по юго-западу Москвы. Его сказка не имеет конца, потому что каждая новая локация — это новая глава, каждый пустырь — новый вызов, каждый луч света — новый союзник. Он не боится быть съеденным, потому что он сам впитывает мир вокруг, превращая его в кадры. Его оружие — не хитрость, а внимательность. Его тропа — не дорога из пункта А в пункт Б, а бесконечный спиралевидный путь вокруг центра, который везде и нигде. Он прошел через пыль новостроек и тишину старых парков, выиграл споры с цифровыми оракулами и призраками эффективности, и понял главное: сказка — это не про то, что было однажды, а про то, что происходит прямо сейчас, в луче фонаря на Багратионовской, в отражении неба в луже у Сетуни, в тени от штатива в поле у Зосимовой Пустыни.
И если вы однажды, гуляя по спальному району, увидите круглую тень, быстро катящуюся по асфальту в сторону заброшенного пустыря, — знайте. Это он. Он ищет следующий кадр. Следующую истину. Следующую часть своей бесконечной индейской сказки.