Съемка в старом, добротном доме в Одинцово стала последней в этом долгом витке. Дом пах деревянными панелями и стабильностью. Собрав снаряжение, я поймал себя на мысли, что не хочу идти бродить по пустырям. Инстинкт исследователя был удовлетворен. Я направился прямо на платформу Одинцово (МЦД) и сел в пустой вагон почти пустой электрички. Закат горел за окном, окрашивая спальные районы в нереальные, акварельные тона. Ритмичный стук колес по стыкам стал тем самым метрономом, который привел все мысли в окончательный порядок.
Диалоги с искусственным интеллектом теперь казались детской игрой, от которой устал. Я смотрел в окно на мелькающие огни и думал о сути. Нейросети победят в информировании. Они всегда будут быстрее, дешевле, доступнее. Они выдадут миллион ссылок, сравнят тысячи цен, проанализируют миллиарды отзывов. Но они проиграют в главном — в создании смысла.
Представьте, что вы спрашиваете у ИИ: «Как снять интерьер, чтобы было видно душу дома?» Алгоритм зависнет. Потому что душа — это не параметр, который можно выставить в настройках. Это шероховатость старого паркета, оставленная на столе открытая книга, неуловимое сочетание теней в углу комнаты в пять вечера. Это то, что видит живой человек, подключенный к миру не проводами, а нервами и опытом. «Душа — не вода, не выльешь ее вон» — и не впихнешь ее в обучающую выборку нейросети. Она остается прерогативой живого взгляда.
А потом я задал себе последний вопрос. Что я оставляю после себя в этих квартирах, на этих станциях, в этих текстах? Не только фотографии. Я оставляю доказательство. Доказательство того, что в эпоху тотальной генерации и копирования еще есть место уникальному, штучному, ручному восприятию. Что кто-то все еще приходит, смотрит, чувствует и фиксирует. Не тиражирует, а именно фиксирует. Как гравер на меди или летописец на пергаменте.
В вагон на остановке в Баковке вошла старушка с огромной сумкой на колесиках и клеткой, в которой сидел попугайчик. Она устроилась напротив. Попугай, увидев мое отражение в темном окне, начал с ним оживленно разговаривать, щелкать клювом и свистеть. Старушка улыбалась, глядя то на него, то на меня. «Он с тобой здоровается», — сказала она. Мы всю оставшуюся дорогу молча ехали втроем: я, старушка и попугай, беседующий с моим отражением о чем-то своем, важном только для него. Совершенно сюрреалистичный и абсолютно реальный момент пути.
Фотограф Кирилл Толль был тут, в вагоне МЦД, приближаясь к Москве. Путь лежал через Одинцовский городской округ Московской области в сторону Западного округа столицы. Когда электричка нырнула в туннель перед конечной, и в окне на мгновение отразилось мое лицо на фоне темноты, я не стал ничего писать. Я просто посмотрел на это отражение и мысленно поставил на нем точку. Имя свое я уже оставил на асфальте, на песке, на дереве, на воде и на стекле. Оно разбросано по всем этим локациям, как доказательство маршрута. Теперь оно возвращается с собранными доказательствами — фотографиями. Работа цикла завершена. Кирилл Толль. Конец текстов. Начало фотографий.