Часть первая: Ветер и скорлупа
Он знал, что он Дуб. Глубоко в сердцевине, под слоями человеческой кожи, одежды и профессии, дремала непоколебимая, кряжистая правда: он – величественное дерево с корнями, уходящими в землю на века. Но мир видел лишь тонкую скорлупу: Кирилл Толль, фотограф. И ветер обстоятельств, холодный и неустанный, гонял его, маленький желудь, по каменным улицам Мещанского района. Каждый заказ на съемку очередного ЖК был новым порывом, швырявшим его на острые углы чужих жизней.
Ветер принёс его к подножию стеклянной горы ЖК «Баркли Парк» на улице Советской Армии, где Кирилл Толль поставил точку. Или многоточие.. Здесь, среди отражённых в фасадах облаков, он встретил первого божественного странника. То был ЧингачГук Великий Змей, но не из лесов, а из трубопроводов и вентиляционных шахт. Его тело, сотканное из мигающих неоновых букв и теней от антенн, извивалось вокруг небоскрёба. «Маленький жёлудь, — прошипел Змей, — ты ищешь землю для корней? Здесь её нет. Только бетонная скала. Сфотографируй моё отражение в окне, и я расскажу тебе, где спит последний ручей». Кирилл поднял камеру. Вспышка стала молнией. И случилось событие, как в сказке об Урасиме Таро: открыв объектив, он выпустил не свет, а морскую бездну. Из камеры хлынул поток забытых звуков — шум дождя по жести, скрип фонарного столба, эхо давно снесённого дома. ЧингачГук, умывшись этим потоком, свернулся кольцом и указал хвостом в сторону парка «Усадьба Строганова». Душа Желудя впервые задрожала, ощутив в себе не древесную твердь, а текучесть воды.
Следующий вихрь закрутил его у станции метро «Рижская» и прибил к порогу ЖК «Легенда Цветного». В роскошном атриуме, где даже воздух пах деньгами и новизной, он нашел Мудрую Копейку в Руке У БОмжа. Бездомный, сидящий на мраморном полу, бережно держал в грязной ладони старую монету, которая нашептывала ему курсы валют за все века. Шерстяные носки в «Легенде Цветного» стали для Кирилла Толля свидетельством подноготной, спрятанной под глянцем. БОмж протянул монету. «Купи на неё ветра, фотограф-дуб. Или время». Желудь приложил копейку к глазу, как объектив, и увидел Цветной бульвар в обратной перспективе: не улицу, а бесконечный коридор зеркал. Это было подобно японской сказке о разбитом зеркале, чьи осколки показывают правду. Каждый осколок — чья-то жизнь. В одном он увидел себя — не дерево и не человек, а хрупкое яйцо. Душа его треснула, впустив осколок чужой тоски.
От «Легенды Цветного» путь лежал к ЖК «Троицкая 13», что венчал собой эпопею с застрявшим лифтом и шаурмой на Цветном.. Во дворе, среди лимонных деревьев в кадках, призраки старых переулков мешали кадру. Тут явился Президент-Пьяница, властитель двора, в халате и с бутылкой дешёвого портвейна. «Желудь! Слушай указ! — бубнил он. — Всем деревянным — расти ввысь! Всем каменным — не шевелиться! А мне… мне — вторую звезду на погоны!» Он споткнулся о корень декоративной пальмы и рухнул, а из разбитой бутылки выплыл дух, похожий на Цукиёми, лунного бога. Дух предложил Желудю сделку: «Дарую тебе вечную ночь в обмен на тень». И случилось «Цукими» — любование луной, которое оборачивается одержимостью. Кирилл сфотографировал луну в луже портвейна. Его собственная тень на мгновение отделилась и уплыла в темноту подъезда. Он стал легче и пустее.
Часть вторая: Трещины и отражения
На Троицкой улице судьба-ветер катала его от дома к дому. У ЖК «Троицкая 8», он поймал в кадр конфликт эпох и одинокий кактус, растущий на подоконнике напротив Церкви Иоанна Воина. В тени храма стоял Святой Утюг, заступник всех домохозяек и гладильных досок. Его лик сиял ровным жаром, а шнур тянулся в бесконечность. «Сомневаешься в форме своей, жёлудь? — пропелло святым паром. — Дай-ка я выправлю тебя, разглажу все морщины сомнения». Он двинулся на Кирилла, и тот, в ужасе, сделал снимок. Вспышка отразилась в полированной поверхности Утюга, и он, ослеплённый собственным отражением, зашипел и застыл, как в сказке о Медузе Горгоне, но обращенной на саму себя. Желудь понял: взгляд, обращённый вовне, может быть щитом. Но что он защищает? Все более хрупкую скорлупу.
В метро «Сухаревская», в переходе, он встретил Деревянного Полицейского, вырезанного из корня старого дуба. Тот молча указывал жезлом то на одну ветвь тоннеля, то на другую. Проходя сквозь строй призрачных отзывов и настоящих голубей к Екатерининскому парку, Кирилл чувствовал, как его деревянная сердцевина ноет в такт шагам Полицейского. В парке, у озера, случилось «Сагури-хама» — находка на берегу. Он нашёл не ракушку, а старый объектив. Заглянув в него, он увидел не мир, а свои внутренности: кольца годичных слоёв, сходящиеся в тёмную точку зародыша. Он был не дубом, а лишь его потенциалом. И этот потенциал был так хрупок.
Съёмка в ЖК «Троицкая 9» погрузила его в эпицентр кукольной жизни, зафиксировав на матрицу абсурд и шесть одинаковых люстр. А на Кузнецком мосту он столкнулся с Богиней-Невидимкой, чьё присутствие выдавало лишь лёгкая рябь на лужах и шелест пакетов. Она была духом этого места, и её явление было подобно «Кавайскому обману» из японского фольклора, где милое скрывает пустоту. Он щёлкнул затвором впустую, но на снимке проявился силуэт из городского шума и света — призрачный, но цельный. Его душа впитала этот урок: форма может родиться из самой бесформенности.
Часть третья: Песок и шум
Путь его лежал через ЖК «Печатников переулок, 3», где он подслушал разговор стен и холодильника. А оттуда, ища тайну пропавшего балкона с видом на Цветаеву, он попал в Малый Кисельный переулок, к «Дому Франка», где нашёл целый мир в трещине штукатурки. В Доме-музее Марины Цветаевой он встретил Призрака Зеркального Стиха, существо из отражённых рифм и недописанных строк. Оно предложило ему игру в «Сикоку-кадзэ» — «ветер с островов», игру в ассоциации, где проигравший теряет голос. Кирилл проиграл. Внутренний монолог, его последнее пристанище, стих. Теперь он был полностью тих внутри. Просто яйцо, катящееся по склону.
На Трубной площади, в ЖК «Клубный дом на Трубной», он снимал интерьеры, а поймал в объектив тень от пролетающего голубя. Здесь жил Бог Шумовых Помех, старик с антеннами вместо волос. «Ты тихий, я вижу, — сказал Бог. — Хочешь, я заполню тебя? Белым шумом, гулом проводов, эхом метро?» И прежде чем Кирилл успел отказаться, в его уши, в его душу хлынул рёв города. Это было подобно «Дзёрецу» — очищению огнём и шумом. Все последние обрывки мыслей, воспоминаний о лесе, сгорели в этом аду звуков. Осталась лишь гладкая, гулкая скорлупа.
В сквере «Аквариум» он наблюдал, как дети кормят голубей, и ощутил себя таким же крошечным, брошенным зернышком. А на метро «Достоевская» его преследовала тень от кружки из соседнего ЖК «На Гиляровского», где пыль лежала по линейке.. Тень превратилась в Тень Отца Народа, безликую и всеобъемлющую, которая лишь молча указывала пальцем: «Туда. Снимай. Молчи». Это было последнее, абсолютное подчинение ветру.
Часть четвертая: Превращение
И вот настал черед Малой Сухаревской площади, где возвышался ЖК «Phantom». Ваш покорный слуга Кирилл Толль отчебучил тут фотосъемку и зафиксировал для истории. Он гонялся за призраками света и поймал один, застрявший в хрустальной люстре.. В пентхаусе с панорамным видом на Сухаревскую башню (памятное место) он должен был сделать последний кадр. Закат лизал стекла небоскрёбов, окрашивая мир в кроваво-медовые тона.
И тут случилось Перерождение
Он больше не чувствовал корней. Не чувствовал твёрдой древесины. Внутри была лишь жидкая, белая, дрожащая субстанция, окружённая тончайшей плёнкой. Он поднял камеру, чтобы сделать финальный снимок. Но вместо города в видоискателе он увидел огромную, раскалённую сковороду. Каждый ЖК, каждое место, где он побывал, было теперь отдельной ячейкой на её поверхности: вот «Манор», где он нашел поместье в небе и снял его сквозь слезы дождя; вот «Форум», где он устроил форум теней; вот «Дом Удачи» на Большом Сухаревском, где удача была пятном от кофе на мраморе..
Каждая его фотография, каждый отснятый кадр, был его персональной адской сковородкой. Он жарился на них. Дух ЧингачГука был раскалённым маслом, шепот Копейки — шипящей солью, пар Утюга — испаряющейся влагой его души. Президент-Пьяница брызгал на сковороду уксусом забвения, а Бог Шумовых Помех был огнём под ней.
Он понял. Он — не Дуб. Он даже не Желудь. Он — Яйцо. И его время пришло. Ветры Мещанского района, все встреченные божественные личности, каждый щелчок затвора — всё это вело к одному. К приготовлению.
Он нажал на спуск. Вспышка камеры стала последней искрой, упавшей на сковороду.
И наступил Армагеддон. Не громыхающий, а тихий, кухонный. Белок его души растекся по ячейкам-ЖК, захватывая «Ла Рю» (где он искал улицу в доме), «Депре» на Петровском бульваре (где он нашел светлую полосу в депрессии), «Диалог» на Большой Спасской (где подслушал диалог стула с тенью). Желток, его самая сокровенная суть, коснулся «Пика Мира» в Слесарном переулке (где он вознесся на вершину гламура) и тут же зашипел, свернулся.
Он стал Яичницей. Большой, сложной, раскинувшейся на сковороде всего Мещанского района. В его состав вошли все локации: ЖК «Zvonarsky Delux» (где он звонил в колокола света), ЖК «Stoleshnikov 7» у метро Цветной бульвар (где поймал отражение трамвая), ЖК «Karetny Plaza» у метро Чеховская (мир за зеркалом), ЖК «На Цветном» (где разобрал радугу на пиксели), ЖК «Sole Hills» на Олимпийском (где увидел отражение неба в луже) и все-все остальные — «Махаон», «Люмьер», «Ласточкино Гнездо», «Хортус Гармония», «Марьина Роща», «Реномэ», «Tate», «Pride», «Mod», «Шереметьевский» — все стали частью этого конечного, совершенного, жаркого блюда.
Армагеддон был вкусен. Он был закончен. Фотограф Кирилл Толль, который помнил, что он Дуб, выполнил свою главную работу. Он не запечатлел мир. Он стал им. Стал пищей для великого небесного жильца, который смотрел теперь вниз, на район ЦАО Москвы Мещанский, и искал вилку.
Послесловие. «Рассвет на сковороде»
И когда великое небесное жильце насытилось Яичницей Мещанского района, наступила тишина. Тишина после пира.
На раскалённой сковороде реальности остались лишь лёгкие подпалины-воспоминания да жирные блики былых смыслов. В этой тишине, в предрассветном свете, зазвучали отголоски тех мест и событий, что не успели полностью сгореть в топке повествования. Где-то во 2-м Щемиловском переулке у ЖК «Махаон», пойманная в стакан и отпущенная в свет софтбокса бабочка, наконец, нашла свой экран — им стало холодное утреннее небо.
В Пушкарёвом переулке, в ЖК «Сретенка 13/26», мушка на стекле, ставшая главным героем, отряхнула крылышки и улетела, оставив на подоконнике точку-артефакт. В Протопоповском переулке у жк «Хортус Гармония» капля на листе фикуса, в которой искали сад, испарилась, выполнив свою миссию мини-мира. А в Малом Сухаревском переулке у ЖК «Lion gate» лев на ковре, с которым фотограф замер в немом диалоге, наконец, зевнул, повернулся и ушёл вглубь узора, слившись с позолотой. И даже в другом Печатниковом переулке, у ЖК «В пер. Печатников, 3», трещина в новом паркете, хранившая оттиск прошлого, мягко закрылась, как книга, которую дочитали до конца. Последним эхом прозвучала история у метро «Тверская», где призрак слободы наблюдал за ЖК «Большая Дмитровка» глазами того, кто уже стал Яичницей..
Призрак вздохнул — и этот вздох стал первым ветерком нового дня, который начал остужать гигантскую сковороду. Рассвет заливал Мещанский район. На улице Советской Армии, у ЖК «Баркли Парк», дворник сгрёб в совок пепел от сгоревших призрачных отзывов. В «Легенде Цветного» включили свет, и шерстяные носки в углу стали просто носками. На Сухаревке голуби клевали несуществующие крошки с идеально чистого, остывшего гранита. Кирилл Толль, Дуб, Желудь, Яйцо, Яичница — завершил свой путь. Его фотографии, эти персональные адские сковородки, теперь висели в стерильных интерьерах проданных квартир, безмолвные и безопасные. Они больше не жгли его душу, ибо душа, преображённая и поданная на завтрак вселенной, обрела покой. А ветер, тот самый, что нёс его по Мещанскому району, утих. На смену ему пришла лёгкая утренняя бриза, пахнущая кофе из соседней булочной и свежей краской на перилах. Обычный день вставал над ЦАО Москвы.
Сказка кончилась. Можно было выходить на улицу и просто жить. Или просто снимать. Уже ничего не боясь.