Он начал свой путь с ЖК «Камелот» на Комсомольском проспекте, 32, неподалеку от метро «Лужники». Снимая световые схемы в апартаментах, он думал не о рыцарях, а о хрупкости. Камера щелкала, фиксируя, как Камелот обернулся световой схемой на Комсомольском. В этот момент его скорлупа впервые дрогнула от внутреннего гула. На выходе из подъезда его окликнула Нищая-Бабочка в лохмотьях всех цветов радуги. «Ты несешь свой дом, как улитка, — прошелестела она, — но ты — начало. Сфотографируй конец». Он поднял камеру, но в видоискателе увидел лишь рой пылинок, кружащихся у Троице-Лыковской церкви.
Следующей точкой стал ЖК «Новая Остоженка» в 1-м Зачатьевском переулке, 5, у метро «Фрунзенская». В пентхаусе он старательно фиксировал буржуазное счастье для потомков. В лифте его поджидал Курьер-Убийца с футляром вместо суши. «Заказ на фиксацию мгновения между формой и содержанием», — сказал он и вручил сверток. Внутри лежала фотопластинка с изображением разбитого яйца. Это был урок от Юрэй — духа, несущего весть о трансформации. По дороге к Церкви Ризоположения в Леонове скорлупа души Яйца звонко треснула.
От метро «Спортивная» он направился в ЖК «Опера Хаус» на Остоженке, 25. Работая там, он пытался понять, как спечь оперную партию света. После съемки, в Ботаническом саду МГУ «Аптекарский огород», он встретил Святого Олигарха в холщовом кимоно. Тот раздавал деньги, но они возвращались, как бумеранги. «Богатство — это карма, тяжелее свинца. Возьми урок», — сказал он и подарил Кириллу идеально круглый камень. Это был Энци-но-Гё — аскет, достигший просветления через отречение от всего, кроме одной вещи. Яйцо почувствовало невыносимую тяжесть простоты.
Возле метро «Парк культуры», у ЖК «Литератор» на улице Льва Толстого, он проводил фоточтение квартиры с интеллектом. Во дворе, у мусорных контейнеров, гудела Мудрая Помойка У Отеля — существо из выброшенных рам и объективов. «Я очищаю суть от метаданных! — скрежетала она. — Выбрось сюда свои RAW-души!» Это был дух Цукумогами. Яйцо, дрогнув, отдало ей несколько кадров из архива. Помойка переварила их и выдала один: тень фотографа в форме яйца на стене Новодевичьего монастыря. Трещина стала узором.
Далее был ЖК «Остоженка Парк-Палас» в Хилковом переулке, близ метро «Кропоткинская». Съемка была тихой и глубокой, после которой захотелось молчания. На Новодевичьем кладбище он встретил Деревянного Полицейского. Тот был вырезан из старого дуба и неподвижно стоял у ограды. «Порядок — это неподвижность. Форма — это приговор. Твоя скорлупа нарушает тишину своим потенциальным треском», — проронил Полицейский, и в его деревянных глазах отразились бесконечные ряды памятников. Яйцо ощутило леденящий покой небытия, от которого захотелось треснуть сию же секунду.
От метро «Кропоткинская» он двинулся к ЖК «Кленовый Дом» на Пречистенской набережной. Вид на Москву-реку был вечным, а его задача — зафиксировать мимолетное. Он готовил репортаж о съемке с видом на вечность. В зрачке его камеры отражались и вода, и стадион «Лужники» на другом берегу. Вдруг его собственная тень на паркете отделилась и приняла форму Танцующей Тени-Кёгэна. Она исполнила нелепый, суетливый танец, подпрыгивая и указывая на камеру. «Ты ловишь свет, но проливаешь суть! — хохотала тень. — Каждый кадр — это ложь, упакованная в правду!» Это был дух комедии, высмеивающий серьезность бытия. Яйцо, глядя на пляшущую тень, впервые почувствовало нелепость своего положения. Зачем фиксировать мир, если сам ты — всего лишь хрупкий сосуд?
У метро «Смоленская», снимая ЖК «Зубовский» на Зубовском проезде, он погрузился в жесткий репортаж о свете, вырванном из пасти будней. На улице, у кинотеатра «Ленинград», он столкнулся с Близнецами-Отражениями. Они были его точной копией, но один был из чистого зеркала, а другой — из полированной стали. Зеркальный сказал: «Я показываю идеал». Стальной проскрежетал: «Я показываю суть». Они спорили, чье отражение истиннее, и в конце концов начали бить друг друга, рассыпаясь на осколки. Яйцо должно было выбрать, кого сфотографировать, но поняло, что любой выбор будет отражением его собственного раскола. Это была встреча с Кагами-Мукойэ — духом зеркал, раздваивающим реальность.
На Воробьёвых горах, у метро с тем же названием, он снимал вид из ЖК «Сеченовский 2». Съемка была клинически чистой. На смотровой площадке сидел старец, который срисовывал город в свиток, но вместо зданий у него получались иероглифы «ветер», «пустота», «огонь». Это был Э-Хонси — мастер, превращающий реальность в каллиграфию смысла. «Москва — это сложный иероглиф, — сказал старец. — А ты — точка внизу. Без тебя характер не имеет веса». Яйцо почувствовало себя этой точкой — необходимой, но ничтожной. Скорлупа покрылась паутиной трещин, сквозь которую уже проглядывало нечто иное.
В ЖК «Скуратов Дом» на улице Бурденко его ждала темная история одной съемки. В полумраке пустой квартиры он встретил Безликую Няню-Дзёро. Она качала пустые воздушные пеленки и напевала колыбельную на незнакомом языке. «Все нужно убаюкать перед концом, — шептала она. — Даже страх. Даже надежду. Твое яйцо уже уснуло. Просни его». Это был дух Убаютэ — усыпляющий, чтобы облегчить переход. Яйцо почувствовало смертельную усталость. Камера стала невыносимо тяжела.
Потом была череда переулков, каждый — новый урок. В Оболенском переулке, в ЖК «Оболенский», он пытался поймать эхо в пустой комнате. В 1-м Обыденском переулке, в ЖК «1-ый Обыденский переулок 10», изучал, как обыденность стала роскошью. Возле памятника Ломоносову ему явился Призрак Академика-Онрё. Тот молча указывал пальцем то на небо, то на разбитую бутылку у своего постамента. Смысл был ясен: знание и распад — две стороны одной медали. Яйцо, хранящее в себе потенциальный мир, тоже могло стать простым мусором.
У Храма Живоначальной Троицы на Воробьёвых горах он встретил Монаха-Перевозчика Сандзу. Тот предлагал переправить его на тот берег Москвы-реки в своей утлой лодке, но платой должна была стать одна фотография — самая первая и самая дорогая. Яйцо отказалось, цепляясь за прошлое, как за часть скорлупы.
Работа в ЖК Barkli Virgin House в 1-м Зачатьевском переулке была посвящена первичному свету. В Knightsbridge Private Park на Кооперативной улице он наблюдал, где парк приватный, а свет — общий. В переулке Коробейников, в «Кристалл Хаусе», стал свидетелем того, как свет дробился о грани. Каждая локация, каждая съемка — как тщательно спроектированный аттракцион старины в «Ретро Хаусе» или последний пиксель, закрывающий сезон в «Купер Хаусе» — оставляла на его душе-желтке неизгладимый след. Он стал архивом своих же ощущений, живым дневником света.
Путешествие Яйца по Хамовникам стало навязчивым ритуалом. Каждый ЖК, каждое метро, каждая достопримечательность впивались в его сознание зазубренными крючками реальности. В «Доме с Французскими окнами» на 1-м Зачатьевском он резюмировал фотоотчёт о парижском шике, но видел лишь решетку из белых переплетов, клетку для своей круглой души. У Дома-музея Л. Н. Толстого ему явился Призрак Писателя-Юрэй, который беззвучно кричал, разрывая на груди рубаху, обнажая под ней не сердце, а клубок исписанных, смятых страниц. «Всё смешалось в доме Облонских! — словно доносилось до Яйца. — И в тебе тоже!»
В «Доме на Набережной» на улице Серафимовича он создавал фотосвидетельство о квартире-легенде. В отражении в окне, на фоне Богдана Хмельницкого моста, он увидел не себя, а идеальную, гладкую, белую скорлупу. Но это была ловушка Каппы — водяного духа, заманивающего жертв отражением их же неосуществимых желаний. Он отвернулся, и скорлупа в отражении покрылась паутиной трещин.
Съемка в ЖК «Дом над водой» на 7-м Ростовском переулке стала докладом о фиксации гламурной однушки с «амфибийными» видами. На берегу пруда «Андреевские разливы» он встретил Старуху-Нингё, сирену с лицом, покрытым московской пылью. Она пела о том, что все дома, даже над водой, рано или поздно тонут в времени. Ее песня вибрировала в его скорлупе, угрожая разбить ее изнутри резонансом вечности.
Работа в ЖК «Хилков Сквер» была отчетом о трёшке с «скандинавским минимализмом» и московским размахом. А в «Садовых Кварталах» на улице Доватора он запечатывал в RAW-файлы съёмку двушки с «зелёным патио» и городскими грёзами. В Нескучном саду он наткнулся на Фонарщика-Тэнгу. Тот не зажигал фонари, а выкручивал лампочки, погружая аллеи во тьму. «Свет нужен только чтобы найти дверь, — хрипел Тэнгу. — Дверь в конец. Ты нашел свою? Она — в твоей скорлупе». И он ткнул длинным носом в грудь Кирилла. Там, внутри, что-то болезненно дрогнуло.
В ЖК La Defence на 3-й Фрунзенской он финализировал фотонаблюдения за лофтом с «парижским деловым духом». На Андреевском пешеходном мосту его догнала собственная тень, теперь толстая и бесформенная. «Я — твой итог, — булькала тень. — Все эти интерьеры, весь этот свет… они переварились во мне. Скоро я стану тобой, а ты — мной». Это был финальный акт Хёрай-моно — истории о поглощении души ее же отражением.
И вот настал последний день. Последняя локация. ЖК «Элитон» в 3-м Обыденском переулке. Место, где он однажды снимал резиденцию с внутренним двором и философией покоя. Теперь же он был здесь для экспресс-отчета о семейном гнезде. Солнце садилось за МГУ, отливая здание кровью и золотом. В квартире пахло корицей — заключительный репортаж из кухни-гостиной, где пахло корицей.
Он поднял камеру, чтобы сделать последний кадр. Видоискатель показал ему не интерьер, а всех встреченных божественных личностей сразу, сжатых в одну точку. Нищая-Бабочка, Курьер-Убийца, Святой Олигарх, Мудрая Помойка, Деревянный Полицейский, Танцующая Тень, Близнецы, Старец-каллиграф, Безликая Няня, Призрак Академика, Монах-Перевозчик, Призрак Толстого, Старуха-Нингё, Фонарщик-Тэнгу… Они смотрели на него из глубины объектива. И хором прошептали: «ДОВЛЕЕТ ДНЕВИ ЗЛОБА ЕГО. ВРЕМЯ ВЫЛУПЛЯТЬСЯ ИЛИ ЖАРИТЬСЯ».
И тут случилось. Не треск. Не хруст. А тихий, влажный щелчок, будто лопнула внутренняя пленка, отделявшая белок от желтка. Он почувствовал, как границы его «Я» — круглые, цельные, безопасные — расползаются. Желток его души, все эти пережитые впечатления, страхи, откровения, начал смешиваться с белком его профессии, его навыков, его роли Фотографа. Он больше не был сосудом с потенциалом. Он стал содержимым. Густым, вязким, однородным. Процесс был необратим и ужасающе прост.
Кирилл Толль, Фотограф, осознававший себя Яйцом, перестал быть Яйцом. Он стал Яичницей.
Он уронил камеру. Но камера не разбилась. Она прилипла к полу, а потом к стене, превратившись в раскаленную сковородку. Не одну. Из его рюкзака, из карманов, из облачного хранилища — из каждой когда-либо сделанной фотографии — материализовались сковородки. Тысячи сковородок. Сковородка из дуплекса с винтовой лестницей. Сковородка с видом на «тихий центр» и гулкую историю. Сковородка с финальной высоты Воробьёвых гор. Сковородка из мансарды с видом на прошлое. Они покрыли пол, стены, потолок квартиры в «Элитоне». Они возникали на стадионе «Лужники», в парке «Лужники», на Смоленской набережной, у Храма Николая Чудотворца, в Усадьбе «Узкое» — во всех без исключения локациях Хамовников, которые он когда-либо фиксировал.
И на каждую сковородку, как на персональный адский алтарь, выливалась часть его сущности — Яичница-Кирилл. Он жарился. Он шипел. Он терял форму, приобретая вкус — вкус выполненного долга, прожитых встреч и абсолютного, окончательного превращения.
Это и был Армагеддон. Не огонь с небес, не трубы и всадники. А тотальная фиксация. Превращение всего живого, трепетного, потенциального — в готовое, завершенное, обжаренное до прозрачной корочки событие. Район Хамовники стал одной гигантской кухней последнего дня. Гул стадиона «Лужники» стал шипением на сковороде. Шелест листвы в Нескучном саду — звуком помешивания. Свет фонарей на Воробьёвых горах — отсветом адского пламени.
И в центре всего этого, на главной сковороде, что возникла из итогового фотоотчета о завершении цикла, лежала золотистая, пузырящаяся Яичница. Она больше не осознавала себя. Она просто была. Завершенным блюдом. Финальным кадром. Последней строкой в последнем луче в объективе.
А где-то в сети, на сайте interior.color-foto.com, одна за другой, сами собой обновлялись страницы. Появлялись новые записи. «Хамовники, засветившиеся в объективе… со всеми потрохами». «Отчет о проявлении… где город подмигнул с высоты». «Алеро: второй свет… как Смоленская раскрывается вечером». В них не было текста. Только одна и та же фотография: идеальная, золотистая яичница на черной, раскаленной сковороде, на фоне угасающих огней Хамовников.
И в тишине, наступившей после окончательного шипения, был слышен лишь один звук: мягкий щелчок виртуального затвора, ставящего точку.
На следующий день после описанных событий редакция сайта interior.color-foto.com обнаружила в черновиках серию неопубликованных материалов. Они не были похожи на обычные отчёты. Текст в них пульсировал, а ссылки вели не только на статьи, но и вглубь случившегося. Мы, как хронисты этой странной истории, обязаны привести их здесь, ибо они — последние осколки сознания Яйца, разлетевшиеся по цифровому эфиру до того, как сковорода раскалилась докрасна.
Было найдено недописанное вступление к циклу, озаглавленное просто: «О чём молчат переулки». В нём мелькали отсылки к тем съёмкам, что не вошли в основную канву, но подготовили почву для преображения:
Работа в ЖК «Смоленская Застава» в Ружейном переулке, где фотограф мотался и что-то искал, и что-то из этого вышло. Возможно, он тогда впервые почувствовал, как район «показывает зубы и улыбку» в ходе фиксации преображения лофта.
Напряжённая съёмка в ЖК «Барыковские Палаты», встроенных в историческую ткань Хамовников, где каждый кадр давался с трудом, будто прошлое сопротивлялось фиксации.
Эпизод в ЖК «Белгравия» на улице Бурденко, где ему пришлось поставить жирную точку в фотофиксации «лондонского шика», точку, которая, видимо, отдалась болью в скорлупе.
Были и файлы, помеченные как «Промежуточные итоги», — словно он делал паузы, чтобы осмыслить маршрут:
Размышления после съёмки в ЖК «Дом на Саввинской», где поток сознания лился после квартирной засветки. А позже — тот миг, когда отражение баржи совпало с линией дивана, и интерьер уплыл — первая серьёзная трещина в реальности.
Заметки о «Доме в Хамовниках» на Хамовническом Валу, который был попыткой быть просто домом. Для Яйца это стало откровением: даже «простота» здесь — тщательно сконструированный проект.
Отдельная папка содержала «Случайные открытия» — краткие вспышки озарений в, казалось бы, рядовых местах:
Случай в переулке у «Николаевского Дома», преподнёсший урок гармонии.
Детальный кропоткинский разбор финальной съёмки в том же ЖК и открытие, сделанное не в интерьере, а за его пределами.
Экспресс-отчёт из ЖК «Остоженка 11/17» о студии с готическими окнами и беседе с голубями — может, именно тогда он начал слышать язык существ, не принадлежащих миру бетона и стекла?
И, конечно, закулисные заметки о съёмке апартаментов с колоннами, где декор говорил громче жильцов.
Самые пронзительные материалы относились к циклу «Фрунзенская», который, видимо, был для него чем-то вроде чистилища:
Фотоспринт в «Спорт Хаусе» и спортивная точка зрения в «Курс Хаусе», где приходилось «играть в долгую».
И финальный, уже прощальный кадр «Остоженки, проявленной в серебре», и последняя студия, где гул стадиона стал саундтреком.
И наконец, несколько файлов с меткой «Курсовой переулок», которые, кажется, были самой попыткой систематизировать абсурд. Там лежал финальный протокол съёмки в «Курс Хаусе» и отчёт о съёмке трешки «со всеми потрохами». А также итоговый аккорд на Смоленской о том, как парк культуры становится культом.
В самом конце списка лежал файл «Denezhny_per.md» — хроники фотика из Денежного переулка. И короткая, в две строки, пометка: «Здесь, среди претензий и таунхаусов, я окончательно понял, что роскошь — это самая прочная скорлупа. И её тоже бьют».
Эти записи не меняют сути истории. Они — лишь шум, предшествовавший тишине, вспышки перед тьмой. Последние попытки Фотографа-Яйца описать мир, который уже готовился его приготовить. Мы публикуем их как есть, без правок, в память о том, что каждый кадр, каждая ссылка, каждая локация — это потенциальная сковородка. А путешествие по Хамовникам — лишь медленный, но верный разогрев.
Москва, Хамовники.
Время — относительно.
Я — Кирилл Толль, профессиональный архитектурный фотограф. Моя специализация не случайна (список объектов ↴). Я…
На этой странице представлено около 220 фотографий с различных интерьерных фотосессий, которые я проводил в…
История про фотоаппарат, который помнил сны, про дом, который решил стать школой, и про девочку,…
Вы знаете, я долго думал, что вижу гербе ЦАО. Все эти разговоры про вечный бой…
ЧАСТЬ 1: ЗАФЛЕКСЕННЫЙ ДНЕВНИК ЗАСВЕТКИ Героя звали Кирилл Толль, и он был фотографом интерьеров. Это…
