СКАЗКА ТРЕТЬЯ: район ТАГАНСКИЙ, ИЛИ ПРОТОКОЛЫ ВНУТРЕННЕГО МОНОЛОГА

ЧАСТЬ 1: ЗАКАТ ВЫСОСАЛ МОИ СИЛЫ

С новым голодом пришла новая тоска. Якиманка выплюнула, Тверской обжег, а  Таганский район принял его, как промозглая трясина. Он вышел на  Таганскую площадь , к ЖК  «Таганская площадь»  на улице Большие Каменщики, 2. Закат высосал мои силы, финальный щелчок в «Таганской площади»: разгрузочный дамп Кирилла Толль. Заказ – съемка лофта в здании бывшей фабрики. Но фабрика не умерла. Она дремала, и ее сны были из красного кирпича и ржавых труб.
Кирилл вошел внутрь. Воздух был густой, сладковатый, как послевкусие дешевого портвейна. Он начал снимать. Бетонные полы, кирпичные стены, стилизацию под индастриал. И с каждым щелчком он чувствовал, как из стен сочится не свет, а нечто тяжелое, темно-бордовое.  Горечь. Горечь неудач, разбитых надежд, потогонного труда. Это был не свет, который можно было поглотить с наслаждением. Это был шлак.
Он попытался «вдохнуть» через камеру, как в «Патриархе». К нему потянулись густые, тягучие струи. Они влились в него, и его охватила тошнота. В голове пронеслись чужие мысли, обрывки криков, стук станков. Он упал на колени, и из его камеры на пол вылилась лужица темной, зернистой субстанции. Она испарилась с шипением.
«Здесь нельзя сосать свет, – понял он. – Здесь можно только откачивать яд». Он был не Змеесосом, а дренажным насосом для городской меланхолии. Это было унизительно.

ЧАСТЬ 2: ВЕРТИКАЛЬ ВЛАСТИ НА КОТЕЛЬНИЧЕСКОЙ

Он сбежал оттуда, к **высотке на Котельнической набережной**, в **«Клубный дом на Котельнической набережной»**. Вертикаль власти и «Клубный дом на Котельнической набережной»: циничный дебриф фотографа-одиночки Кирилла Толль. Пентхаус с видом на **Москву-реку** и **Школьную улицу** внизу. Здесь пахло властью и старыми деньгами, замороженными во времени, как мамонты в вечной мерзлоте. Энергия была холодная, острая, как лед.
Хозяин, немолодой человек с глазами, как пуговицы на генеральском мундире, наблюдал за съемкой. Кирилл включил свое зрение. Он увидел, как из хозяина тянутся тонкие, почти невидимые нити. Они уходили в стены, в пол, в потолок, в город за окном. Нити контроля. Это была не душа, а схема. Паутина.
Кирилл поднес камеру. Он не стал поглощать. Он сделал снимок. На экране камеры появилась не комната, а чертеж. Схема влияния. Паутина, в центре которой сидел паук-хозяин. А по нитям к нему ползли, как муравьи, тени жильцов других ЖК: **«Пламя»** на Марксистской, Послевкусие красного кирпича в «Пламени»: саркастический фланирующий отчет Кирилла Толль, фотографа интерьеров; **«Royal House»** в Наставническом переулке, Мокрый асфальт и «Royal House»: спонтанные заметки залитого дождем перфекциониста Кирилла Толль; даже сахарно-пресный **«ШОКОЛАД»** в Тетеринском переулке. Горький шоколад и ирония в «ШОКОЛАДЕ»: фривольные заметки уставшего эстета Кирилла Толль.
Хозяин повернул голову. Его пуговичные глаза уставились прямо в объектив. «Ты видишь слишком много, фотограф», – сказал он беззвучно, движением губ.
Кирилл выбежал. Его преследовало чувство, что его самого теперь видят. Что он стал частью чьего-то чертежа.

ЧАСТЬ 3: ЧАСТНАЯ ВСЕЛЕННАЯ В СЕРЕБРЯНИЧЕСКОМ ТУПИКЕ

Он спустился с высот, в низовья района. В **Серебрянический переулок**, в ЖК **«Титул на Серебрянической набережной»**. Серебряная тишина «Титула на Серебрянической набережной»: протоколы внутреннего монолога фотографа Кирилла Толль. А потом, в соседний **«Titul Private»** в том же переулке. Частная вселенная «Titul Private»: фотограф Кирилл Толль в Серебряническом тупике. Это были клубные дома, крошечные вселенные для одного-двух человек. Энергия здесь была интровертированной, свернутой в тугой клубок, как нерв. Нечем дышать. Нечего поглощать. Только наблюдать.
Он снимал миниатюрную квартиру-студию. И вдруг через видоискатель увидел, как стены… дышат. Они медленно расширялись и сжимались, как легкие. Квартира была не помещением, а живым существом. Оторванным от тела города. Изолированным. Безумным.
В углу комнаты, на диване, сидела хозяйка. Молодая женщина. Она смотрела не на него, а в стену. И Кирилл увидел, как из ее висков тонкими серебряными нитями тянутся к стенам, сшивая ее сознание с сознанием квартиры. Она была ее пленницей и ее богом. Частная вселенная, ставшая камерой пыток.
Кирилл опустил камеру. Он не стал ничего делать. Ни снимать, ни поглощать, ни откачивать. Он просто развернулся и ушел. Его новый голод сменился отвращением. Он понял, что его дар – это не сила, а диагноз. Он видит болезнь города, но не может ее вылечить. Он только фиксирует симптомы. Или становится их переносчиком.
Выйдя на улицу, он посмотрел на **Новоспасский монастырь**. Монастырь молчал. Но Кириллу почудилось, что его купола – это объективы, направленные на него. Весь Таганский район был одним большим, недобрым глазом.
Он сел в метро на **«Марксистской»**. Вагон был пуст. Напротив него сидел его двойник из Якиманки. Теперь он выглядел четко, почти солидно. На нем был такой же фото-жилет.
«Ну что, – сказал двойник. – Понял, в какую игру играешь? Ты не верхушка пищевой цепи. Ты – санитар. Ты убираешь отбросы эмоций, чтобы этим… – он кивком указал на потолок, будто на этажи невидимого здания, – было чище работать. Ты – слуга Системы. Змеесос. Приятно?»
Кирилл ничего не ответил. Он вышел на **«Крестьянской Заставе»**. Ему нужно было на Пресню. Туда, где собирались все нити. Туда, где был **Центр**.

ЗЫ

---

 

К СКАЗКЕ ТРЕТЬЕЙ (ТАГАНСКИЙ): «ПОДВАЛЫ И НЕСЧАСТНЫЕ ПАРУСА»

Если Таганский и был трясиной, то в некоторых местах эта трясина была особенно глубокой и скрывала в себе неожиданные объекты. В ЖК «Белый парус» на Крутицком Валу он искал ветер, но нашел нечто иное. Парус в бетонном море: фотограф Кирилл Толль ловит ветер у ЖК «Белый парус». Энергия здесь была не движущей силой, а застрявшей, как парус в безветрии. Это были мечты о бегстве, о свободе, которые увязли в ипотечных договорах и бетонных стенах. Змеесос не мог дать ветра. Но он мог развязать узлы. Он аккуратно, как сапер, ослаблял эти энергетические путы, превращая тяжелую тоску в легкую, почти философскую грусть. Это не делало людей счастливее, но позволяло им дышать. В «Затишье Лаврова переулка, 8» он столкнулся с обратным явлением – не застрявшей энергией, а ее полным отсутствием.

Затишье в «Лавровом переулке, 8»: меланхоличный дамп сознания фотографа Кирилла Толль. Это была не вакуумная, а звенящая пустота, эхо от отсутствующих звуков. Такие места были опасны – в них, как в провал, могло затянуть случайного прохожего или даже самого агента. Его работа здесь заключалась не в откачке, а в заполнении. Он приносил с собой крошечные, нейтральные фрагменты энергии из других точек (безвкусный, но безопасный свет из «ШОКОЛАДА», например) и оставлял их здесь, как балласт, чтобы пустота не коллапсировала.

А вот «Калитниковский простор» оказался обманчивым. Калитниковский простор и диссонанс: полевые заметки фотографа Кирилла Толль после съемки в ЖК «На Калитниковской». Простор был лишь физическим. Энергетически же место было забито до отказа старым, неподъемным хламом – обидой за снесенные дома, упрямством старожилов, неприятием нового. Диссонанс между широкими улицами и тесным энергополем создавал болезненные для Системы вихри. Работа Змеесоса здесь была самой грубой – демонтаж. Он не абсорбировал, а буквально выламывал и выносил целые пласты застывшей агрессии, оставляя после себя сырую, болезненную, но чистую «площадку». Вывод для Системы: Таганский – это подвал Москвы. Здесь хранится то, что не нужно наверху, но и выбросить жалко. Змеесос здесь и кладовщик, и уборщик, и иногда – грузчик, выносящий хлам на свалку истории.