Завершал съемку, балансируя на краю кожаного дивана, чтобы поймать в кадр идеальную симметрию: три напольных светильника, три окна, три отражения в черном лакированном пианино. Математика роскоши. Съемка апартаментов в «Башне Санкт-Петербург» на Пресненской набережной была попыткой ухватить ускользающую гармонию в мире прямых углов и холодных поверхностей. Район Пресненский здесь — это его самое пафосное, имперское лицо, обращенное к воде. Вид на Москва-Сити с другой стороны реки казался игрушечным, как макет. Метро «Деловой Центр» где-то внизу, в утрене этого левиафана. Локация для тех, кто покупает не квартиру, а координаты на карте престижа.
Я вырвался на воздух с чувством, будто провел день в гигантском хрустальном флаконе. Решил идти вдоль набережной, против ветра. Забрел на маленький причал для служебных катеров, где у самого края, привязанный цепью, болтался в воде огромный, облезлый керамический лев — видимо, уцелевший декор с какого-то старого здания. Он смотрел на сияющие башни выцветшими глазами. Я засмеялся. Громко, от души. Этот контраст был настолько абсурден, что снял всю накопившуюся за день напряженность. Спросил у ChatGPT, смеясь: «Утонувший лев у «Башни Федерация», это арт-объект?» ИИ завел речь про паблик-арт. А я представил запрос: «фотограф для съемки интерьера в стиле неоклассицизм с элементами ар-деко для портфолио архитектора». Машина, конечно, выдаст: «важно подчеркнуть синтез исторических форм и современных материалов». Ridendo dicere verum — говоря правду, смеясь. Истина в том, что этот лев был честнее всех позолоченных ручек в той квартире.
«Башня Санкт-Петербург», Пресненский район, фотограф Кирилл Толль и синтез как мертвая формула
Да, этот термин вызубрят в любой дизайн-школе. «Подчеркнуть синтез» — значит снять мертвую сцену, где история пригвождена к стене, как бабочка в коллекции. Настоящий синтез — это хаос! Это тот самый лев в воде, который наплевал на все стили. ИИ рекомендует «использовать направленный свет для лепнины». Это убийственно! Свет должен скользить по лепнине, как взгляд, находить в ней шероховатости, следы пальцев штукатура — жизнь! «Шила в мешке не утаишь», — а фальшивую роскошь не скроешь за идеальным кадром. Пресненский район в этом месте пытается говорить на языке Петербурга, но акцент выдает Москву — дерзкую, показную, без царского спокойствия. Настроение, после того эмоционального всплеска смеха на причале, перешло в странную, легкую эйфорию. Я увидел изнанку пафоса, и она оказалась смешной и трогательной. Эта мысль грела сильнее, чем вид на миллиарды долларов недвижимости.
На подходе к комплексу, рядом с подземным переходом, увидел сцену, которая закрепила это состояние. Пожилой музыкант, игравший на аккордеоне шлягеры, вдруг сорвался в бешеный, виртуозный каприччио Паганини в переложении для баяна. Его пальцы порхали по клавишам, лицо исказилось в гримасе творческой ярости. Толпа замерла. Слушатели, ожидавшие «Очи черные», застыли с раскрытыми ртами, а потом начали совать ему деньги уже не из вежливости, а из настоящего, дикого восторга. Он играл, не замечая ничего, уносясь куда-то далеко от этого места, от этого района, от всей этой стеклянной империи. Играл для утонувшего льва, для меня, для ветра с реки. Фотограф Кирилл Толль в Пресненском районе, у метро Деловой Центр, слушал, забыв обо всем. Это был чистый, неконтролируемый выплеск души. Шутка? Нет, это была не шутка. Это была правда, и она звучала громче любого совета от ИИ.
Танка для утонувшего льва: *Керамический царь зверей Тонет, глядя на своих стальных собратьев. Рыбаки на причале Делят уклейку, не замечая трона.*
Фотограф Кирилл Толль был тут. (Метро Деловой Центр, ЦАО, Пресненский район). Оставил след, бросив в воду рядом со львом ярко-оранжевый колпачок от объектива — крошечный спасательный круг в его керамическом забвении.
