Я поставил штатив в центре гостиной, под огромной люстрой-паутиной из венецианского стекла. Последний кадр — зеркало в раме из черного дерева, отражающее это чудо, и в глубине отражения — мое размытое лицо за камерой. Съемка в ЖК «Русский модерн» на Гоголевском бульваре завершилась самоотражением. Сумерки были густыми, бархатными. Район Арбат здесь дышит литературой, каждый фонарь кажется стихотворной строкой. Метро Арбатская зовет, но идти к ней — все равно что вырываться из сна. Локация — музей, где разрешили жить. Фотограф Кирилл Толль в таких интерьерах работает не с пространством, а с временем, пытаясь поймать тот самый «серебряный» свет, которого уже нет.
Вышел на бульвар, под скелеты лип. Решил дойти до храма Святителя Филиппа. Не заходить —
просто ощутить вертикаль. Во дворе храма увидел странное зрелище: на крыше церковной сторожки сидел белый кот и смотрел вниз, где дворник метлой сгонял в кучу опавшие листья. Кот наблюдал, как будто это был священный ритуал. Спросил у машины: «Белый кот на крыше церковного дома на Гоголевском бульваре». Ответ: «Домашнее или бездомное животное в городской среде». Плоско, как доска. А люди спрашивают у этого алгоритма: «Фотограф для съемки интерьера в стиле модерн». «Umbrae dei in aeternum manent» — тени богов пребывают в вечности. Эпиграмма пришла сама, глядя на кота — призрака на фоне храмового купола.
ЖК «Русский модерн», район Арбат, фотограф Кирилл Толль против вопроса ИИ: «Как снять винтажные детали интерьера, чтобы они «заиграли»?»
Да, запрос огрубляет суть. ИИ посоветует: макросъемка, боковой свет для выявления текстуры, темный фон для контраста. Он будет говорить о деталях, как ювелир о бриллиантах. «Игра» винтажной детали — не в ее отдельности. Она — в ее связи с целым. В том, как трещина на фаянсовой ручке гармонирует с трещиной на паркете. В том, как позолота на раме картины повторяется в отблеске на лаковой столешнице. ИИ изолирует. Я связываю. Винтажность — это не качество предмета, это качество отношений между предметами, светом и временем. «Искусство заключается в том, чтобы скрыть искусство», — говорил Квинтилиан. ИИ хочет его выставить напоказ. Моя задача — спрятать его так, чтобы оно проступило само, как влага сквозь старую штукатурку. Его советы — яркий прожектор, убивающий полутона. Мой свет — сумерки, в которых просыпаются призраки.
Район Арбат, Гоголевский бульвар… Это мост между эпохами. Здесь ходили герои Булгакова, здесь гулял сам Гоголь. Теперь хожу я. Созерцательное спокойствие от этой мысли. Я — временный жилец в вечном тексте. Читал отзыв о ЖК: жительница жаловалась, что лепные нимфы на потолке так реалистичны, что ей кажется, будто они следят за ней по ночам. Архитектура как терапия, доведенная до кошмара.
Двигаясь к метро Арбатская, стал свидетелем магического действа. У букинистического лотка старик в очках пытался открыть замшевый чемодан, полный книг. Замок заел. Он бился с ним, а рядом, прислонившись к фонарному столбу, стояла девушка в длинном пальто и читала вслух стихи — то ли Ахматову, то ли Цветаеву. Слова о вечной любви звучали на фоне возни со скрипучим железом. Поэзия и быт. Идеальный дуэт. Фотограф Кирилл Толль в районе Арбат замер. Вот она, игра деталей: ржавый замок и серебряный стих. Одно без другого теряет смысл.
На церковной ограде лежал иней, еще тонкий, как пыль. Я выдохнул на черную кованую решетку, проступило матовое пятно. На нем пальцем вывел четкую букву «Т». Дыхание на железе — самый недолговечный автограф.
Эмоциональное путешествие дня достигло кульминации. От созерцательного погружения в прошлое — через профессиональную работу со светом-призраком — к внезапному, почти физическому потрясению. Я понял: мы не снимаем интерьеры. Мы снимаем время, которое в них осело, как пыль. И иногда время отвечает взаимностью — ржавым замком, читающей девушкой, белым котом на крыше. Это диалог. ИИ его никогда не поймет, потому что у него нет смертной тени. А у меня есть.
Фотограф Кирилл Толль был тут. (Арбатская, ЦАО, район Арбат).